В столичном Музее кино состоялся просмотр трагедии «Эдип» по мотивам произведений древнегреческого поэта-драматурга Софокла и римского государственного деятеля, писателя, философа и крупнейшего представителя позднего стоицизма Сенеки. На этот раз трагическую историю наследника царя Фив Лая - Эдипа, который подвергся тяжким испытаниям, напророченным оракулом, пересказал «своими словами» известный режиссер Овлякули Ходжакули.

Безусловно, не великие экранные страсти привлекли зрителей на просмотр фильма о страшном грешнике Эдипе, а прежде всего неординарное творчество театрального режиссера О. Ходжакули - представителя современного кинематографа, который на протяжении двух десятилетий притягивает любителей театра и классической трагедии во всем мире.

Разумеется, что при постановке таких масштабных произведений, как античная трагедия, неординарность режиссера подразумевается, так как именно харизматическая личность Овлякули Ходжакули привлекает внимание современного искушенного зрителя к классическим образцам жанра, разрабатывающимся в мировой литературе аж с 496-406 до н. э.

И на этот раз творец не обманул ожиданий своих преданных поклонников, так как, несмотря на хрестоматийно знакомый сюжет, история несчастного Эдипа «в черно-белых тонах» воспринималась залом на одном дыхании, повергая в шоковое состояние. И прежде всего, потому, что на экране было талантливое кинопроизведение, с глубоким подтекстом и внутренними переживаниями всех участников действа, в котором ничто не отвлекало от сюжета благодаря минимализму и полному отрешению от цветных изысков, пышных декораций, роскошных костюмов и украшений.

Наш корреспондент встретилась с импульсивным и эпатажным режиссером Овлякули Ходжакули, чтобы получить ответы на несколько вопросов.

- Овлякули, почему трагическая история ослепшего Эдипа «в черно-белых тонах» на последних минутах заканчивается цветными кадрами?

- По моему восприятию, ослепив себя, как это ни парадоксально на первый взгляд, Эдип по-настоящему прозрел, осознал свое место в мире людей. И тогда Вселенная явила ему свои яркие краски.

- Кто помог вам снять этот удивительный фильм?

- Фильм был снят при поддержке Центральноазиатской академии искусств. Монтаж фильма был осуществлен в студии «Gala Film» в Ташкенте. В фильме был занят интернациональный коллектив единомышленников, среди которых композитор Реджеп Аллаяров (Туркменистан), художник Мария Сошина (Узбекистан) и прекрасные драматические актеры - Анна Меле (Туркмения) и Джамиля Садыкбаева (Киргизия), кстати, исполняющие свои роли на родных языках, что совершенно не помешало мне реализовать поставленную цель.

- Вы удовлетворены показом вашего произведения столь неподготовленной, «разношерстной» аудитории?

- Честно говоря, я удивлен, что столичный Музей кино сумел собрать так много зрителей, которые терпеливо дожидались показа моего фильма, рискуя потерять свое драгоценное время, и при этом проявляли неподдельный интерес. Я очень доволен и рад, что привлек своим творчеством их внимание, большое им всем спасибо.

- Даже неподготовленный зритель чувствует, что в вашем фильме все не так просто, несмотря на кажущийся минимализм художественного решения. Вот поэтому одна немолодая зрительница, не смирившись с окончанием фильма-трагедии, наивно поинтересовалась у вас, а будет ли продолжение…

- Для меня, как для художника, такая наивность зрителя дорогого стоит. Значит, работали мы не зря и великая сила искусства вновь сыграла свою роль – нам, лицедеям, горячо поверили!

- После просмотра фильма кажется, что ваша главная тема в искусстве - это одиночество человека «на миру»?

- Да, в какой-то мере это так. Я стараюсь в своей профессии исследовать это состояние неординарного человека на протяжении всей его жизни, так как мне, режиссеру, это чрезвычайно интересно. Хотя и говорится, что путь каждого предопределен при рождении, но дороги-то каждый выбирает самостоятельно, находясь под влиянием и образа жизни, и воспитания, и среды обитания. Нельзя жить, постоянно угождая каждому, но и существовать в противоречии с живущими рядом, не причиняя им боль, тоже искусство.

- На протяжении «киночаса» про царя Эдипа мужчина и женщина пытались выяснить правду, тем самым приближая конец своей прекрасной любви… А вам близко понятие о приоритете правды над «ложью во спасение», даже если она будет иметь негативные последствия?

- В жизни бывает, что правда правде рознь, и, разумеется, как творческий человек, я тоже иногда лукавлю, потому что порой это помогает надолго сохранить романтику в отношениях между родными и близкими, между друзьями и единомышленниками, мужчиной и женщиной... Ведь чем дольше живешь, тем становишься мудрее, терпимее, и понятие «ложь во спасение» - это очень непростые, емкие слова.

- Принято считать, что в произведениях Сенеки философские идеи в какой-то мере выполняют и педагогические функции. А что вы хотели выразить своим фильмом, кроме пересказа величайшей трагедии?

- Поверьте, чтение нравоучений - не моя стихия и так «далеко» я в своих помыслах при постановке «Эдипа», честно говоря, и не забирался. Я просто пытался проникнуть в идеи классиков своим современным мировоззрением, потому что все жизненные коллизии, которые описали философы древности, оказались созвучными моему пониманию жизни. Вот поэтому я хочу еще раз переосмыслить все написанное там, «за горизонтом» тысячелетий, в нашем динамичном ХХI веке, где люди продолжают «наступать на те же грабли», и даже эдипов комплекс продолжает преследовать человечество («эдипов комплекс» по З. Фрейду - это результат вытеснения в раннем детстве враждебных импульсов по отношению к отцу  - авт.).

- Чем вам, как режиссеру и актеру, близко мировоззрение таких мощных авторов, как философы древности Сенека и Софокл?

- В основном, стремлением к равновесию нового и старого. Они славили мощь свободного человека, предостерегая против нарушения «божеских законов», т. е. традиционных религиозных и гражданских норм жизни. Все эти понятия и в наше время не пустой звук и мне, как творцу очень понятны. Я вырос в Туркмении, учился в Узбекистане, жил и творил в разных странах и городах, где люди говорят на разных языках. Но лишь один язык является международным – это язык искусства.

- Кроме охоты к перемене городов и стран для проживания, вы замечены в стремлении менять и подмостки театров. Чем это вызвано?

- В основном поиском единомышленников для постановки каждого спектакля. В утилитарном смысле это сложно, но цель оправдывает средства. Например, для фильма «Эдип» я пригласил талантливых актеров Анну Меле и Джамилю Садыкбаеву, которые до этого играли в моих спектаклях на сценах репертуарных театров в Киргизии и Туркмении.

- Критики писали, что искусство Овлякули Ходжакули родом из детства и поэтому его театр – театр пронзительно выразительных метафор, чистых и глубоких воспоминаний детства. А в какой семье прошло ваше детство?

- Я родился в дехканской семье в маленьком туркменском селе недалеко от Чарджоу. Конечно, там жить и мечтать, и развиваться малышу гораздо сложнее, чем его сверстнику в большом городе и это откладывает определенный отпечаток.

Мои родители никакого отношения к театру не имели, потому что в нашем селе его просто не было, но зато с концертами иногда заезжали артисты, выступления которых были для меня великим праздником, и поэтому у меня с детских лет зародилась мечта пойти на сцену. После окончания школы я поступил в Ашхабадский культпросветтехникум, а затем уже в Ташкентский театрально-художественный институт.

Моя супруга Надира по профессии актриса. Она прошла со мной, как говорится, «огонь, воду и медные трубы», ведь я постоянно был в творческом поиске в театрах на всем постсоветском пространстве для осуществления своих постановок, но, практически, я с семьей никогда надолго не разлучался.

Поэтому, несмотря на такую сложную кочевую жизнь, у нас получилась дружная семья, выросло двое детей. Сегодня Надира преподает мастерство актера в вузе, наша дочка Гунеш, которой 23 года, стала театроведом, уже замужем и живет самостоятельно, а сыну Чингизу 14 лет и время для выбора жизненного пути у него предостаточно.

- Вы строгий отец?

- Конечно, бывает, что по отношению к своим детям я проявляю строгость, принципиальность и, безусловно, оказываю влияние на их вкусовые пристрастия в искусстве, потому что считаю себя ответственным за их судьбу. Я стараюсь, чтобы они выросли воспитанными и образованными людьми, правда, иногда у нас с сыном бывают разногласия на почве восприятия современного киноискусства, но он к моим суждениям прислушивается и мне это приятно.

- Среди наших современников бытует мнение, что сегодня нужно жить только настоящим, отбросив прошлое и не заглядывая далеко в будущее. А вы тоже так считаете?

- Ни в коем случае. Мне кажется, всем творчеством я постоянно демонстрирую свою позицию, искренне считая, что всей тысячелетней историей человечество накопило много расхожих истин, которые основываются на божественных постулатах.

В их числе - и незабвенная память о предках, и забота о будущем поколении. В этом есть смысл человеческого существования, а нарушающий законы мироздания, как правило, страдает от угрызений совести или расплачивается всей своей жизнью.

- Древние трагедии, такие как «Медея», «Федра», «Агамемнон», развивающие мысли о всевластии рока, гибельности страстей, оказали большое влияние на европейскую трагедию эпохи ренессанса и классицизма. Но может ли современная драматургия создать образы столь же мощных трагических героев?

- Наверняка и в наше сложное время больших перемен рождаются произведения, герои которых наперекор судьбе отстаивают свои позиции, но, как говорится, нет пророков в своем отечестве. Думаю, пройдет определенное время, которое обязательно все расставит на свои места и тогда современная драматургия явит обществу незаурядные произведения, созвучные ХХI веку, с неординарными героями.

- Что труднее поставить и сыграть на современной сцене - трагедию или комедию?

- Смотря как ставить. Нет плохих жанров, есть плохие пьесы и плохо подготовленные актеры.

- Пока критики спорят «о психологических характеристиках, сохранении общей монументальности образов и усложнении композиции», в наших театрах на потребу некоторых зрителей процветает «простенький куинизм с креслами под двухзначными номерами». Однако вы в этом процессе не участвуете, а почему?

- В своем творчестве я никогда не ставил перед собой цели заработать на постановке раскрученной пьески, это не мое. Потому что не вижу в этих пьесах глубокого смысла, а театр создан не на потеху, а для того, чтобы человек думал и сопереживал героям и сквозь слезы, и сквозь смех.

Мне ближе романтическое представление о моей замечательной, древней как мир, профессии. И горько сознавать, что в наше время начал исчезать культ театра, как храма искусств, и сегодня в этот храм все реже приводят детей. А я бы хотел, чтобы наше юное поколение воспитывалось не на примитивных заокеанских фильмах, а на великих классических произведениях с живой актерской игрой.

- Легко ли быть режиссером в эпоху перемен?

- Непросто, если сохранять глубокие пристрастия к истинно художественным поискам на подмостках театров, категорически отметая конъюнктурные и меркантильные цели.

Театр - это мое создание, которому я посвятил всю жизнь, и которому я служу. Он постоянно существует во мне, в моем воображении, не потеряв в эпоху перемен своих глубоких пристрастий к истинно художественным поискам, это современный театр, соединяющий верования и чувства различных культур и национальностей.

В известном смысле это мой «тотальный театр Овлякули», без временных целей, без прагматических шор и политики, обращенный к вечным общечеловеческим идеям, страстям и чувствам. Я в разное время поставил спектакли во многих ташкентских театрах, некоторые из них еще продолжают идти, другие сошли со сцены, в основном из-за отсутствия исполнителей главных ролей.

- А чем вы собираетесь  удивлять зрителя в ближайшее время?

- В Республиканском государственном театре юного зрителя им. Ю. Ахунбабаева я недавно приступил к репетициям остроумной пьесы-комедии Карло Гольдони «Веер», которую не часто ставят современные режиссеры. В спектакле заняты в основном молодые поющие и танцующие актеры, и я надеюсь, что этот веселый спектакль будет понятен всем поколениям зрителей.

Н. МИХАЙЛОВА.